Как я полюбила. Анна Наринская
Как я полюбила. Анна Наринская
Журналистка Анна Наринская злится на себя за то, что слишком привязалась к ванне на птичьих ножках, буфету в стиле северный модерн и гулкости комнат своей квартиры.

Настоящая любовь, как известно, – это только любовь вопреки чему-то. Вот у меня с моей квартирой – любовь вопреки убеждениям. То есть теоретически я – Монтекки, а практически – Капулетти, и это, безусловно, придает моим чувствам даже большую остроту (страсть Ромео и Дж. эта недозволенность, безусловно, тоже подогревала). 

Потому что вообще-то думаю я вот что: не надо, не надо иметь ничего, что привязывает к месту, что не дает уехать, что нуждается в заботе, за что приходится беспокоиться. То есть принципиально я считаю, квартиру надо снимать, где в данный момент удобно, обставлять ее мебелью из «Икеи», на стены вешать репродукции и плакаты, домашних растений и животных не заводить, ни к чему не привязываться. А на практике я плотно поселилась в центральном, но далеком и от школ, и от наших работ месте Москвы, в квартире, по которой начинаю скучать почти сразу после того, как уезжаю. С выстраданным ремонтом, каким-никаким антиквариатом, картинами и почти садом на балконе. Домашних животных у меня, правда, нет, но сын и муж на меня в этом смысле давят, и, боюсь, скоро я сломаюсь. 

У замечательной (и несправедливо подзабытой) писательницы Тэффи есть рассказ «Жизнь и воротник». Там домохозяйка и верная жена Олечка покупает себе кокетливый воротничок, и он начинает прямо-таки управлять ею, так что в итоге из скромницы она превращается в профурсетку. 


Когда мои дети устраивают у нас дома вечеринки, я – при всей своей любви поплясать, знаете ли, с молодежью – не могу не ощущать, как внутри у меня скребет неприятное чувство: «а что, если сейчас эти веселящиеся подростки побьют мои кузнецовские чайники?»  


Сначала воротник «требует» в комплект к себе новую кофточку и туфли, и, чтоб купить их, Олечка влезает в долги, выпрашивает деньги у родственников. Потом воротник начинает настаивать, чтоб его выгуляли, – и вот уже Олечка шляется по кафешантанам и строит глазки всяким бонвиванам. Кончается все плачевно, причем не только для героини, но и для воротничка тоже.

Как все закончится у меня, я не знаю, но когда мои дети устраивают у нас дома вечеринки, я – при всей своей любви поплясать, знаете ли, с молодежью – не могу не ощущать, как внутри у меня скребет неприятное чувство: «а что, если сейчас эти веселящиеся подростки побьют мои кузнецовские чайники?». То есть со мной происходит именно то, что – я когда-то себе это обещала – происходить не должно. Вещи оказываются для меня важнее человеческого веселья, да и, чего греха таить, свободы. Например, свободы танцевать на моем любимом столе с резными ножками, который мы с мужем почти на своем горбу (на крыше нашей маленькой машины) тащили из скупки в городе Владимире.

А начиналось все совсем как у Тэффи. В доме, соседнем с тем, где я когда-то – в одной из комнат громадной коммуналки – родилась, продавалась квартира. Идея, что можно просто взять и купить ее, появилась в нашем разговоре практически как фантазия, шутка. Но зерно было заронено, дальше пошли самоуспокоительные рассуждения, что купить оно будет даже выгодней, чем снимать, а уж с ремонтом и обстановкой мы-то точно морочиться не станем. Ну стены покрасим, сантехнику поменяем и так жить и станем. И – бац – мышеловка захлопнулась, и понеслось: ах, этот дом построил знаменитый архитектор-неоклассицист Великовский, ах, над планировкой квартир работали сами братья Веснины, ах, нам повезло – квартира досталась, не до конца убитая советской коммунальной жизнью, так что надо не ремонтировать, а реставрировать. Реставрировать двери (удалось), полы (не удалось), потолки (удалось), окна (не удалось) и все остальное. 


Каждый раз я злилась на себя за то, что это меня трогает, за то, что мне не все равно, за то, что слишком люблю эти стены, эту гулкость комнат, этот дурацкий диван.

После годичной стройки (ею занималась бригада, только что закончившая работу в квартире писателя Владимира Сорокина, так что, быть может, сходство истории нашего ремонта с его текстами не случайно) квартира опять начала требовать своего. Не хочу икеевскую мебель, говорила она, хочу вот этот буфет в стиле северный модерн, и ар-декошный диван с высокой спинкой хочу, и лампы хочу не абы какие, а рифмующиеся с рисунком потолка, так что вы лучше их закажите какому-нибудь художнику. В большинстве случаев мы с мужем подчинялись этим требованиям и даже умудрились не развестись в процессе. Скорее, наоборот, эта внезапно вспыхнувшая в нас, до того фигурявших своей антибуржуазностью, страсть к обустройству нас еще сблизила. Мы вместе погружались в пропасть интернет-аукционов, завязывали дружбу с торговцами старой мебелью и совершали «целевые» поездки вроде той, во Владимир – за столом. И с каждой такой покупкой, с каждой удачно «легшей» на стену картиной и последующим выпиванием под ней мы полюбляли эту чертову недвижимость все больше.

Реальность время от времени посылала нам сигналы:
у верхних соседей прорывало батареи, склонная к искусству граффити пятилетняя дочка друзей отыскивала несмываемые маркеры, приятель моего сына в украшенной острыми шипами панковской куртке облокачивался на обитую нежной кожей спинку того самого ар-декошного дивана. И каждый раз я злилась. Злилась на себя за то, что это меня трогает, за то, что мне не все равно, за то, что слишком люблю эти стены, эту гулкость комнат, этот дурацкий диван.

Я часто думаю: могла бы я эту квартиру сдать? Я представляю себе, что тут живут посторонние люди, они моются в ванне на птичьих ножках,  поставленной в эту квартиру в 1911 году, которую я не дала демонтировать и заставила заново покрыть эмалью. Они убирают книги из комнаты, которую мы торжественно называем библиотекой, и устраивают там, я не знаю, домашний кинотеатр. Они вырывают осоку, которую я посадила в контейнеры на балконе, и сажают, я не знаю, герани. Даже мысли об этом доставляют мне боль. И я знаю, что я сама виновата: я сама оборудовала дополнительный источник боли в собственной жизни.

Но это моя боль. И я ее люблю.


Фото: Иван Ерофеев