Предсказывая город будущего
Предсказывая город будущего
Урбанист Алексей Новиков предполагает, что скоро мы уроним небоскребы, дружно переедем из Москвы в Калугу и будем пускать незнакомцев к себе домой — смотреть искусство.

Настя Сотник

Иллюстрации: Тим Яржомбек

ПРЕДСКАЗЫВАЯ ГОРОД БУДУЩЕГО

Урбанист Алексей Новиков предполагает, что скоро мы уроним небоскребы, дружно переедем из Москвы в Калугу и будем пускать незнакомцев к себе домой — смотреть искусство.

Habidatum известны тем, что, как никто, умеют считать город. Анализируя через большие данные пространство, людей, их активность и социальные связи, они просчитывают, где строить или не строить новые районы, какими они должны быть и, наконец, какие у городов перспективы. Мы встретились с президентом Habidatum Алексеем Новиковым — человеком, который ответственен за будущее многих мировых столиц от Нью-Йорка до Дубая, чтобы поговорить о том, где мы будем жить через десятилетия. А художник Тим Яржомбек подслушал разговор и перенес на бумагу картины, которые Алексей нарисовал в нашей беседе.

Я недавно шла по набережной напротив гостиницы «Украина» и увидела новые башни Capital Group, которые строят рядом с «Москвой-Сити» на сваях. И вспомнила, что уже скоро на сваи поднимут и дома на территории Бадаевского завода по проекту Herzog & de Meuron. И поняла, что это же те самые горизонтальные небоскребы на ножках Эля Лисицкого, которые в 1920-х представлялись как дома будущего. И как-то четко осознала, что те предсказания, похоже, сбываются прямо сейчас. У вас есть такое ощущение?

Вообще, дома на ножках — очень популярная тема в современной архитектуре. Один из ярких примеров — недавно отреставрированный Дом Наркомфина, он как раз проектировался так, на ножках, и как бы летал. Согласно концепции, он не мешает проходу людей, не блокирует пространство. С такими домами город иначе ощущается. Например, Сингапур можно пронизывать во всех направлениях, потому что променады идут почти через все здания, все первые этажи освобождены. Этот же подход архитектор Лиз Диллер закладывала в проект реконструкции Музея современного искусства в Нью-Йорке. Как-то она сказала, что лучшее, что можно сделать для этого музея, — это сломать стену. В итоге она первый этаж фактически вынесла — предполагается, что публика будет ходить там теперь насквозь. Оказалось, что это не только красиво, но и коммерчески выгодно.

Например, Центр Жоржа Помпиду в Париже, который не так давно отпраздновал 40 лет, выяснил, что его за все время существования посетило где-то 150 миллионов человек. Из них 10 миллионов посетило музей, а 140 — только крышу.

То есть она стала частью города, а все кафе и рестораны, которые на ней находятся, принесли ему прибыль.

В Москве как раз есть большая проблема с доступностью зданий и территорий: все закрыто. По крышам это больше всего заметно.

Крыши в России вообще почти не используются, а их точно надо освоить. Особенно в Москве и тех городах, где много «коробок» советских времен. Например, в Набережных Челнах, Тольятти. Если на крышах этих «коробок» открыть общественные места, они оживут.

Как думаете, крыши освоим в городе будущего?

Мне кажется, самое главное, как ни странно, осознавать, что мы ничего не понимаем про города будущего и не можем понимать по определению. Что бы мы ни планировали здесь сейчас с вами, какие бы общественные слушания ни проводили, все равно все, что мы делаем, это перспектива на 50, на 100 лет вперед максимум, а стандартный дом будет стоять еще 200–300 лет. Совершенно очевидно, что через 50 лет в этом городе будут жить другие люди, и их будет больше. Город — это надолго и точно не только и не столько для нас. И очень странно получается, ведь мы, оценивая потребности меньшинства, начинаем планировать: нам нужно столько-то парковок. Сейчас — да, но нужно ли это будет через 15 лет, мы не очень понимаем.

Но есть же какие-то вечные задачи у города, которые точно останутся надолго?

Какие, например?

Времени точно всегда будет не хватать, потому что город будет отнимать его. Как раз потому, что людей становится больше, а время в том числе тратится и на людей.

Есть два взгляда на время. Один — как на препятствие. Когда вам нужно как можно скорее все преодолеть. Это полезный взгляд, потому что он про то, что мы хотим оказываться в разных точках как можно быстрее. А другой взгляд на время — как на времяпрепровождение: когда вам не нужно быстро, а нужно комфортно. Абсолютно другой тип времени — абсолютно другой тип пространства и транспорта. Может быть так, например, что вы едете на машине из одного места в другое, и так называемое travel time занимает 2 часа. В машине вы не можете ничем заниматься, если не слушаете что-то. Если вы едете в общественном транспорте и можете там работать, то у вас travel time вообще отрицательный. 

Сейчас в Лондоне идет замечательная дискуссия по поводу того, строить ли скоростную дорогу из Бирмингема в Лондон. Она занимает 2 часа 45 минут, а по скоростной дороге будет 2 часа 15 минут. 16 миллиардов фунтов — а выигрыш как будто не очень большой. Вместо этого не за 16 миллиардов, а за 16 миллионов можно оборудовать поезда рабочими местами, удобными креслами — и человек будет ехать и в это время заниматься чем угодно: книжку читать, работать, разговаривать по телефону.

Транспорт в этом случае становится совершенно другой историей. Мало того, можно транспортные проблемы решать вообще не транспортом, не увеличивая скорость и не повышая комфорт, а просто пододвигая поближе к местам проживания рабочие места и наоборот.

С одной стороны, да, а с другой — все равно у человека есть желание сменить обстановку, район. И тот же путь из спального района в центр на работу это оправдывает. А еще — желание четко разделять работу и свободное время. Если подвинуть работу ближе к дому, так не получится.

истая правда. Есть такой урбанист, Олег Артемович Баевский, который говорит, что главный продукт в городе — это выбор. То есть вы можете хотеть анонимности и жить в многоэтажном доме, можете хотеть community life и жить в квартальном, очень тесном сообществе. Хотите — путешествуйте на транспорте и перемещайтесь в совершенно другую реальность, хотите — работайте из дома или рядом с домом. 

Сейчас после карантина все вообще переосмыслили. Из дома, на самом деле, никто не хочет работать, потому что быстро надоедает, плюс работодатель, как выясняется («Евростат» провел очень хорошее исследование по этому поводу), часто не верит, что работа дома так же эффективна, как в офисе. И замечательный человек Эрик Шмидт, бывший CEO Google, сказал и, кажется, это подтверждается, что после карантина будет не меньший спрос на офисы, а, наоборот, больший.

И они будут совершенно по-другому устроены, как хабы. То есть у вас, например, будет маленький головной офис в центральном районе, где будут находиться менеджеры, какие-то сервера, вся безопасность, и от него будут отходить мини-офисы, ближе к районам сотрудников. Такое созвездие. То есть сотруднику работодатель снимет оборудованное пространство в какой-нибудь ближайшей «Пятерочке». И он будет работать рядом с домом, но все равно в отдельном месте.

А коммерческая недвижимость, магазины?

Это очень важная история. Возьмем 1930-е годы. Тогда, если архитектор строил банк, всем было понятно, что это банк. На нем даже была надпись, он строился с колоннами, с кабинетами. Если строили склад, было понятно, что это склад, если отель — отель. А сейчас даже в требованиях на архитектурных конкурсах заложено условие, что по зданию не должно быть понятно, для чего оно, и чтобы его можно было быстро приспособить к другому типу использования по мере необходимости. По-моему, как интеллектуальная задача это очень интересно для архитектора. Придумать, как спроектировать неопределенность.

Город будущего — он про проектирование неопределенности?

Сейчас в Америке пошел очень интересный процесс: они делают так называемые land banks (земельные банки), но это не банки в смысле финансовых организаций, а банк в смысле «коллекция». Они понимают, что городу нужно будет расширяться и что некоторые функциональные зоны могут быть изменены. Поэтому покупают землю и консервируют ее, составляют коллекции разных участков. Со временем они начинают эту землю интегрировать в развитие города. Вот это, действительно, город будущего. На меня это производит сильнейшее впечатление, потому что это и правда мысли о будущем, причем за деньги нынешних поколений. Вообще, нормальный планировщик и нормальный архитектор — это всегда архитектор и планировщик будущего. Он не с нами, он сидит дальше на 40 лет и смотрит на нас оттуда — только тогда это интересный мэр, или планировщик, или архитектор.

Запрос на город будущего, по-вашему, должен исходить от человека или все-таки от государства?

И от того, и от другого. Но я верю в то, что задачу должны ставить профессионалы. То, что они должны иметь в виду мнения людей, безусловно. Но очень часто взгляд человека, который живет сейчас, узкий, и задача профессионала в том, чтобы расширить его. Иногда надо найти в себе силы и аргументы, чтобы сказать: «Слушайте, через 15 лет вам не нужны будут эти парковки в таком количестве. Вы сейчас нервничаете, а через 15 лет будете спрашивать, зачем это все здесь стоит». Вообще, у государства должен быть пространственно-временной взгляд, оно всегда должно думать только о будущем.

Для этого надо сначала разобраться с настоящим.

Это само собой, есть какие-то обязательства, и в отношении города это особенно ярко чувствуется. Потому что здесь от одного росчерка пера 10 миллионов уйдут либо в одну сторону, либо в другую — вы либо выиграете, либо проиграете. Причем эта выгода или проигрыш, их иногда невозможно отследить, потому что они относительны для всех участников процессов.

Например, девелоперы строят башни семнадцатиэтажные. Объективно это отрицательный капитал, уничтожение территории по многим параметрам.

Во-первых, такие дома несовместимы с автомобилизацией, это показывает мировой опыт. Во-вторых, башни должны строиться на большом расстоянии. Таким образом, поток людей, которые формируют торговую улицу, вокруг этих построек не складывается. Человек выходит из дома, садится в машину и уезжает в торговый центр, по пути формирует пробку, сам стоит в ней — и эта центрифуга выбрасывает людей вместо того, чтобы их собирать. Эта планировка могла бы быть совершенно по-другому устроена. У Рема Колхаса есть замечательная книжка «Нью-Йорк вне себя», в ней есть отличный кусочек про New York Athletic Club, нью-йоркский атлетический клуб. Это небоскреб. И Колхас пишет, что каждый этаж в нем — это вообще отдельный город. Где-то какой-то отель фантастический, над ним — футбольная площадка, дальше — склад и так далее. Они между собой не сообщаются, и там на каждый этаж приходит своя аудитория. И Колхас говорит, что если положить этот дом, то немедленно получится сообщество. И это очень хороший пример, описывающий то, что происходит с многоквартирными домами, где царит анонимность, нет никакого сообщества, соседства. Было уже посчитано, что дома малой этажности в квартальной застройке дают максимальный экономический эффект и ренту, но строительный сектор этого не хочет видеть, потому что ему важно продать квартиры.

А есть какое-то решение, которое могло бы устроить всех?

Нужно менять модель управления территорией. Есть смысл кварталы объединять в конгломераты, которыми бы управляла одна компания, контролирующая не только жилые, но и коммерческие площади. И тогда ее интерес был бы не только в том, чтобы продавать метры: она бы прислушивалась к сообществам, сдавала бы площади под нужные им услуги и за счет этого получала бы прибыль.

Малый и средний бизнес — это основа всего, а в России он составляет где-то 20–21% от ВВП. Для сравнения: в Польше — 45%, в Японии — 65%, в Штатах — 55–60%, где-то — 80%.

Но, опять же, для того, чтобы был малый и средний бизнес, нужно стимулировать спрос на услуги. Чем отличаются услуги от товарного сектора? К ним обязательно нужно прийти в пространстве. Через интернет что-то можно получить, но небольшую долю. А так вы должны прийти в парикмахерскую, в ресторан, часто в банк, к себе на работу, к себе домой, в конце концов, — и это тоже услуга. Все это — порядка 80% экономики современного города, а может быть, и больше. Помимо этого, стало понятно, что за последние годы перевозка товаров подешевела. А поездки людей становятся все дороже, потому что для них нужна инфраструктура, скорость, комфорт и безопасность — в общем, человека перевозить очень дорого, а товар — очень дешево. Поэтому планировать сферу услуг в городе — принципиально. От того, как вы спланируете город, будет зависеть то, какой он будет генерировать финансовый поток. Создать хорошую среду — значит получить высокий доход, гораздо больший, чем с продажи квадратного метра жилья или офиса.

Мне кажется, термин «город будущего» не может быть общим для всех городов. Накладывается менталитет, темпы развития. Или все-таки есть что-то универсальное?

Конечно, главное, что про город будущего известно, — то, что про него ничего не известно, и что концепций этого города очень много. Потому что для каждого города, действительно, должны быть свои решения. 

Например, сейчас есть идея, что центром города будущего станет аэропорт. Близость к нему очень важна, в связи с этим города вокруг Москвы — Калуга, Серпухов, Тверь — выигрывают у московских микрорайонов.

Во-первых, потому что это реальные города, а не спальные районы. Во многом они красивее, с разнообразной квартирографией и исторической застройкой. И из Калуги до Домодедово доехать быстрее, чем из Гольяново. А жить там приятнее, потому что вокруг огромный ландшафт, а еще дача ваша может быть рядом. В результате город будущего, мне кажется, будет определяться бюджетом вашего времени. Из 365 дней в году сколько вы тратите на исключительно московские функции? Например, на поход в Большой театр, в консерваторию, в музей, может быть, в какую-то важную больницу. В среднем, на самом деле, меньше месяца. Все остальное вы можете потреблять в каком-то другом месте, где квартира дешевле, при этом больше, красивее, до аэропорта ближе и так далее. За 2,5 часа, ну даже за 2, если очень нужно, в Большой Театр можно доехать раз в год или два — ничего страшного. Что вообще люди будут называть городом лет через 15? Скорее всего, не Москву. Мы будем говорить уже не о городе, а о системе расселения. О том, что границы города исчезнут, будут плавать. Постепенно город станет зыбким.

Кто в этом случае будет главнее, архитектор или планировщик?

Кто?

Скорее всего, возникнут ассоциации, которые будут решать важные для города вопросы. В некоторых местах они уже возникают. Например, в Брауншвейге в Германии 35 городов объединились, чтобы совместными усилиями убирать мусор, кто-то из них объединился в сфере здравоохранения, кто-то — в области образования. Получается такая череда ассоциаций, из них и складывается город. Физическое пространство — это отдельная зона ответственности архитектора или инженера, но в подобном случае оно будет совершенно иначе устроено.

Что еще влияет на это устройство?

Сейчас в столичных городах возникает такая прослойка, у которой много денег и много свободного времени: они могут себе позволить работать неполный рабочий день, у них время сдвинуто в вечер. Это примерно треть населения, по опросам социологов. При этом город спланирован для дня, вечернего города нет.

Москва становится вечерней потихонечку, но архитекторы планировали изначально ее для времени с 7:00 до 19:00. Все, что дальше, — пока стихийно.

При этом мы тратим на работу только 12% всего времени. Остальное — это детство, это старость, сон, отдых, выходные. А весь город спланирован под эти 12% времени. Конечно, я говорю про фордистский такой город, советский или американский. А сейчас город должен быть какой-то другой. Сейчас мы говорим про 30% людей, а скоро их станет больше, им нужно будет больше кафе, квазикафе, где они смогут работать, когда захотят, коворкингов, кратковременных офисов. Конечно, не нужно забывать об огромной армии пролетариата, которая все еще работает по установленному графику. Для них тоже должен быть спланирован город. В этом и смысл того, что город — это выбор. Вы сегодня работаете в кафе, завтра вы окончили университет и работаете в каком-нибудь институте, послезавтра вы открыли бизнес, а потом вообще решили заняться искусством. Этим знаменит Нью-Йорк — это какая-то странная машина, которая дает возможность реализоваться всем — от иммигрантов, которые за душой не имеют ни гроша, до свободных художников. Такой социальный лифт, который не отталкивает от себя людей, а, наоборот, притягивает.

Город будущего — место, в котором больше владеют или в котором больше арендуют?

Сама концепция собственности очень изменилась за последние сто лет. Если раньше это было в основном полноправное владение, то теперь это bundle of rights — «пучок прав собственности». Вы фактически можете быть собственником места, но у вас будут огромные ограничения по его использованию. Посмотрите, что происходит в Тель-Авиве, в районе White City, баухаусовском Белом городе. Во-первых, он в неприглядном состоянии, потому что люди не могут его поддерживать, во-вторых, там огромный налог на жилье, и жители протестуют, потому что не могут позволить себе его платить. Это огромный конфликт. Еще, конечно, собственность заменяется на доступность. Если раньше все говорили «это мое», то теперь важно «могу ли я туда попасть». Мне не нужна машина, я могу ее шерить с другими людьми. Мне не нужен дом в другом городе или даже гостиница, я могу ее пошерить через Airbnb. Мне важно, что я могу попасть в какой-то частный особняк, потому что я могу там увидеть произведения искусства, а люди, которые им владеют, должны понимать, что это важно мне. Город будущего, скорее всего, будет городом доступности, но рынок на этом не кончится, ведь желание владеть чем-то держится на многих факторах: на чувстве собственного достоинства, на охране личности, выбора.

Мне кажется, Москва еще долго будет городом собственности, потому что любая недвижимость здесь будет расти в цене.

Это не связано с Москвой как таковой, это связано с так называемой, голландской болезнью. Когда у вас львиная доля экспорта — нефть и еще какое-то сырье, в страну течет валюта, естественно, рубль становится очень дорогим. И на этот рубль вы можете купить много всего импортного. Здесь вы можете ничего не производить, но вам нужно как-то сохранять эти деньги, а банковский сектор слабенький пока, рынок ценных бумаг очень плоский. Куда вкладывать? В недвижимость. А в какую? В самом дорогом месте страны, в Москве. Спрос на недвижимость — это на самом деле спрос на валюту. Когда другие инструменты сохранения денег — рынок ценных бумаг, банки, нормальная пенсионная система — созреют, лет через 10-20 Москва, может быть, отдохнет.

А какой город мира ближе всего к городу будущего сейчас?

Не могу однозначно ответить на этот вопрос, потому что город будущего, как мы выяснили, планирует какую-то неопределенность. Просто комфортных городов много. Даже есть специальный альманах, который их ранжирует. Есть какой-нибудь Ванкувер замечательный. Но с точки зрения взгляда на неопределенность, мне кажется, что ближе всего к будущему Париж, потому что у него очень интересная стратегия развития. Там происходит постоянная дискуссия о том, что нам делать с Парижем. У них всегда есть какая-то точка зрения на себя, какая-то брань бесконечная — и супер, так и надо. В конце прошлого века городом будущего была Барселона, потому что ее проектировал один из лучших планировщиков в мире, Ильдефонс Серда, который придумал термин урбанизация. Он сделал нейтральный город, который прекрасно вместил в себя автомобиль, оброс комфортной средой и до сих пор остается одним из самых удобных. Но

с точки зрения взгляда на неопределенность, мне кажется, что ближе всего к будущему Париж,

потому что у него очень интересная стратегия развития. Там происходит постоянная дискуссия о том, что нам делать с Парижем. У них всегда есть какая-то точка зрения на себя, какая-то брань бесконечная — и супер, так и надо. В конце прошлого века городом будущего была Барселона, потому что ее проектировал один из лучших планировщиков в мире, Ильдефонс Серда, который придумал термин урбанизация. Он сделал нейтральный город, который прекрасно вместил в себя автомобиль, оброс комфортной средой и до сих пор остается одним из самых удобных.

Таким же был Патрик Геддес, который спланировал Тель-Авив, и еще сделал несколько проектов в Индии. Я не могу сказать, что он победил социальные силы этих городов, многие из них в трудном положении, но в голове у него всегда была история на перспективу: он думал о том, как город будет жить через столетия. Мой любимый Константинос Доксиадис, один из самых важных планировщиков XX века, спланировал Исламабад. Хотя, опять же, социальные силы и фундаментализм испортили все, сама концепция феноменальная. Человек сделал фрактальные сетки транспорта, при которых город можно беспрепятственно пронизывать на уровне пешеходных тропинок или на уровне хайвэя. Он был абсолютно проницаем, Доксиадис называл это «эйкумена полис». Правда, он сделал много ошибок и в Рио, и в Сан-Пауло, и в Майями, но это, скорее, от того, что любой планировщик делает ошибки, ему всегда нужно противодействие. Если он уважает это противодействие, слушает других планировщиков, профессиональное сообщество или мнение людей, тогда все происходит как надо.

Конечно, кажется, что про город будущего нельзя думать только с точки зрения функции и только с точки зрения эстетики тоже нельзя.

Есть проект, а есть прогноз. Проект — это город Эбенизера Говарда, концентрический город, или город Фрэнка Ллойда Райта. Это утопия. А прогноз — это вероятность. Есть, например, вероятность того, что через 50 лет люди будут считать, что современный автомобиль — как лошадь. В начале XIX века люди не могли представить, что будут города без лошадей. Сейчас лошадь в городе — аттракцион. Вот это ощущение того, что вы общаетесь с миром вероятности, вполне возможно, нереализуемой, очень важно. Но пока его нет, и это самая главная проблема современного города. Когда оно появится, все будет по-другому.

Как вы думаете, вы успеете пожить в городе будущего?

Я даже не знаю. Если честно, надеюсь, что город будущего — это постоянно удаляющийся от нас мираж. Он все время разный. Главное, чтобы он обязательно был в голове, но не управлял на всю катушку реальностью, как это было в советское время, когда все точно знали, что коммунизм победит через 50 лет, будет такой-то город, столько-то машин, тут будут жить рабочие, а тут — администрация завода. Чтобы такого не было, надо отдавать себе отчет, что все планы — это мираж, но не строить планов — профессиональное преступление. И кто-то точно должен данную неопределенность выражать — в планировке или в камне.